Понедельник, 10.08.2020, 15:07
Приветствую Вас Гость | RSS

Сайт Андрея и Екатерины Шталь

Каталог статей

Главная » Статьи » Мои статьи

Terra incognita и браслетик из бисера
***
Сейчас из маршрутки высыплется кучка людей. Вижу плохо, но знаю Лелькину нервную походку. Знаю, как она будет идти, кутаясь в шарфик, моя бедная вечно простуженная Лелька.
Мы поцелуемся наспех, я возьму ее под руку, и мы пойдем по делам, которые сами себе придумаем, а потом ко мне. Хозяйка квартиры никогда не спросит, почему эта девушка бывает у меня так часто, а иногда остается ночевать. Она курит и молчит. Телевизор в ее комнате работает с раннего утра до поздней ночи.
Мы с Лелькой всегда встречаемся здесь, на этой остановке, когда она возвращается после отъезда. Но в этот раз я жду ее слишком долго. А последние десять минут движение и вовсе прекратилось. Люди, идущие с той стороны, говорят: ждать бесполезно. Внизу уже собралась пробка из-за страшной аварии на мосту.

Я спускаюсь вниз. Из-за оцепления разглядеть ничего нельзя. Маршрутка столкнулась с грузовиком, и сейчас из нее вытаскивают пострадавших. Чувствуя подступающий комок тошноты, я отворачиваюсь. Мне страшно. Те, кто сидел за лобовым стеклом, вряд ли остались живы. А Лелька всегда садится на кольцевой и так любит место рядом с водителем.
Я жду ее на остановке до вечера. Говорю себе, что Лелька наверняка застряла в пробке или приедет позже, другим рейсом, а может, по каким-то причинам осталась в своем городе…
Трое суток я не смыкаю глаз, ожидая от нее звонка. Проходит неделя. В заметках о ДТП газеты сообщают: водитель и девушка, сидевшая рядом с ним, погибли. Личность девушки еще не установлена, никаких особых примет: длинные волосы, на руке бисерный браслет.

Я надеюсь, что Лелька вот-вот объявится. Однокурсники ничего о ней не знают. Я могла бы пойти и убедиться: то была не она. Но ноги меня не слушаются. Да мало ли девушек носят бисер и ездят этим маршрутом. Очень вероятно, что Лелька цела и невредима.
Проходит месяц, за ним другой. Я все жду. Меня мучит неопределенность, но я никого не спрашиваю о Лельке, боясь услышать известие о ее гибели.
А внутри растет страшная уверенность, что девочку мою я никогда больше не увижу.

***
С раннего детства с Лелькой постоянно была бабушка. Родители отца всю жизнь мечтали о дочке. Когда у молодой семьи появилась возможность жить отдельно, бабушка, сразу взявшая на себя львиную долю заботы о ребенке, и слышать не хотела о разлуке с внучкой. И Лелькины родители, молодые, жизнерадостные недавние студенты, уступили. Особенно мать, которую властная, вечно раздраженная свекровь подавляла совершенно. Они, безусловно, обожали дочь. Но им наконец улыбалось пожить вдвоем! И с тех пор собственной дочери мама с папой приходили в гости.

Лелька воспитывалась в невероятной строгости. Вроде бы не стесненная ни в чем, она была почти каждую минуту под присмотром. Для маленьких детских шалостей не оставалось ни времени, ни пространства. Ее постоянно опекали: она никогда самостоятельно не делала покупок, не ездила в общественном транспорте. Вечерами ее забирали из школы на машине.

Бабушка желала воспитать внучку по своему подобию и постоянно придиралась к образу жизни ее матери – читающей интеллектуалки, к ее прошлому, даже к ее фигуре, манерам и повадкам. Но девочка, словно в насмешку, росла похожей на мать. Однако Лельку, невольно настроенную против мамы, не радовало это сходство. Она все больше замыкалась в себе, вместо прогулок сутулилась над книжками, мало с кем дружила. Девочке, привыкшей к домашней тишине и спокойствию, не хотелось веселой шумной компании. Кроме учебы, ее почти ничего не связывало с ровесниками.

В школе над ней не то чтобы смеялись, но не принимали всерьез. Она выглядела скромно, носила вечную косичку, училась хорошо, и многие звонили ей, чтобы узнать домашнее задание. Вместо ухаживаний нарываясь на насмешки, Лелька быстро научилась считать мальчиков врагами. Могли и обидеть, и пройтись на ее счет очень больно и совершенно безнаказанно, понимая, что Лелька и слов таких не знает, чтоб ответить, и сдачи не даст. Дома ее учили быть выше этого и не обращать внимания.

Впервые Лелька осталась дома одна, когда ей было тринадцать лет. В тот день ее сильно обидели в школе, и, придя домой на два урока раньше, она закатила истерику. Бабушка побежала разбираться. В кухне над раковиной девочка с наслаждением принялась жечь школьные фотографии.

Нужно было много успеть. Лелька опасливо кидает в воду очередной догорающий прямоугольник фотобумаги. Когда последствия сожжения скрылись в сливном отверстии, она достала из шкафа открытую пачку сигарет «Прилуки», лежавшую там от моли вместо лаванды. Взяла спички, вышла на балкон, села на корточки, чтоб не увидели соседи. Затянулась… Едкий и сладкий, очень неприятный вкус распространился во рту. Лелька сама не поняла, понравился он ей или нет. «Не буду курить,» – решила она то ли на всю жизнь, то ли на ближайшие пять минут. Подымив немного зажженной сигаретой, она пошла чистить зубы.

Дом, с которым девочка осталась наедине, был словно в заговоре с ней. Лелька вытащила из ящика стола на свет Божий свои стихи и рисунки. Любовно пересмотрела, перечитала вслух. Обычно на письменном столе они прятались под алгебру: так занятая творчеством Лелька могла делать уроки бесконечно.
Нужно было много успеть. С верхней книжной полки Лелька сняла книгу, из которой при случае черпала свое сексуальное образование. Случай бывал не часто. Сегодня Лельке удастся наконец-то последовать совету книги и узнать себя поближе. Она разделась. Вооружилась карманным зеркальцем, подошла к трюмо. Зашторила окна и включила свет. Покосилась на часы. В эту минуту в замке зашевелился ключ.

***
Из дневника Лельки я знаю о ней все. С нею сбылась однажды моя мечта: найти в этом мире настоящую чистоту и невинность. Возможно, я много на себя взяла, посягнув на роль ее духовного гуру. Но это было так.
Подруги, с которыми я делилась сокровенным, считали меня помешанной на сексе.
– Девочки, – пыталась я возражать, – тогда уж не на сексе, а на невинности!
«Помешана на сексе!» И это всего после нескольких парней, которые на то время случились в моей жизни. Неприятно их вспоминать. Они мало чем отличались один от другого, даже лица их в памяти давно слились в одно неопределенное мужское лицо. Они пытались быть галантными, открывали передо мной дверь машины, дарили цветы. А потом превращались в животных, которые точно знали, чего они от меня хотят и как они этого хотят. И тогда имел значение только мой пол, даже не внешность. И уж тем более не то человеческое, носиться с которым меня учили старшие. Или мне просто не везло.

Особенно болезненным во всех отношениях был первый опыт. Мне шел уже двадцатый год, и страстно хотелось настоящей любви на всю жизнь. Парень был старше года на два, но уже многое успел. Мне почему-то казалось, что он будет в восторге от моей девственности. Но он только удивился и потом долго рассуждал о том, что, встреться я ему этак лет через десять – тогда, может быть, он остался бы со мной. Но сейчас нелегко было бы ради неопытной девушки отказаться от всей своей коллекции.
– Мне с тобой эти марафоны… Сама понимаешь, не тот кайф.
И заключил речь дурацкой шуткой:
– Ну как ты без этого жила? Мне тебя жалко!
Разумеется, ему льстило быть единственным, но разве мужчина упустит случай дать понять, какой он славный самец!
Мы встречались еще какое-то время, но от ревности я возненавидела его. В мире, где никто не ждет от женщины целомудрия, у нее обязательно должны быть свои «подвиги», иначе о равенстве не может быть и речи.

Психологи любят говорить, что, если женщина в детстве не знала любви отца, у нее не будет и полноценных отношений с мужчиной, она не способна будет отдаться, довериться, почувствовать себя любимой.
Отца своего я не знала. Мама бросила его еще до моего рождения ради кого-то лучшего, как ей казалось. Потом и лучшего оставила ради еще лучшего. Так, по крайней мере, выглядела история в маминой версии. Мужья становились все лучше и лучше, пока мама не осталась одна встречать старость. Мужчины, впрочем, всегда были для нее на втором месте после денег. Она имела скромный, зато свой бизнес в соседней области. И когда я приехала учиться в этот город, смогла найти для меня квартиру, хозяйке которой было все рано, чем я занимаюсь. Маме просто не хотелось, чтобы я жила совсем одна.

А меня все больше и больше угнетала всеобщая осведомленность, опытность и развращенность. Теперь и мне самой захотелось быть для кого-то первой, несравненной, единственной и неповторимой. Мне так хотелось сделать открытие! Впервые удивиться – и удивить другого, стать его Америкой, которую бы он открыл, как Колумб!
Наташка говорила:
– Оль, окстись! В каком ты веке живешь? Собралась кого-то учить любовью заниматься. Иди в школу, может, найдешь еще пару-тройку невинных восьмиклассничков.
А Светка кривлялась:
– Дети, не расходитесь! На последнем уроке будет стриптиз! Ха-ха-ха!.. Оль, нашла парня – и радуйся. Расслабься и получай удовольствие!

Однажды в читальном зале у столика заказов литературы стоящий рядом со мной мой однокурсник начал нахально цепляться к девушке. Та молчала. Но на щеках у нее загорелся такой румянец, который я прочла с полувзгляда. И невольно позавидовала: надо же, у этой еще все впереди! А вдруг она найдет своего единственного, для которого будет его Америкой, его terra incognita… И тут мне захотелось, чтобы этого не произошло.
Я осадила хамские ухаживания Славика. Так мы познакомились с Лелькой. То есть Олей: оказалось, мы тезки. «Ольга» значит «святая». А после нескольких встреч, не совсем понимая, что со мной происходит, я сделала ей пару намеков… Убедившись, что она меня хотя бы не боится, я пригласила ее к себе. Была не была! Я тогда уже так разочаровалась и отчаялась, и мне так не хватало рядом родной души…

Лелька была младше меня на три года. Первокурсница. После школы она приехала сюда, в областной центр, изучать иностранные языки. Мне же вскоре грозило окончить универ и устроиться на ненавистную работу. Что работа будет мне ненавистна, я поняла с первого дня практики. Любая работа, не важно какая. И Лелька была такой же. Мы созданы были для праздника жизни, для свободы – и пользовались ею как могли.
Теперь вспоминать эти дни я могу до бесконечности: сказочные осенние, свежие зимние, кипучие весенние и нескончаемые летние дни!

В Лельке было столько радости и восхищения от внезапно открывшихся перед ней горизонтов новой жизни. До меня она никогда не ходила в кинотеатр, на дискотеку, не делала прически, не гуляла допоздна, не просиживала целый вечер в любимой кафешке, не пила коктейлей, не слушала джаз… Мне пришлось полностью формировать ее вкус как в одежде, так и в литературе, музыке, кино.
Подруги мои восприняли нас спокойно и были в восторге от Лельки. Единственное, что меня задевало: они как будто все время пытались ее защищать.
– Лелька уйдет от тебя и будет счастлива, – говорила Ната. – Она умеет отдаваться, вверять себя другому человеку. Она создана для того, чтобы впитать в себя, как губка, все, что даст ей любимый человек! Как сейчас впитывает тебя. Но она уйдет.
– Это не любовь, это одиночество вдвоем! – орала Светлана, тыча пальцем в разворот Фромма. – У вас не может быть гармонии с внешним миром, а значит, не может быть и счастья!
Третья – Галина, наша мудрая Галка, – изрекала:
– Ольга, тебе просто нравится твоя ведущая роль. Ты же не любишь ее, тебе льстит ее привязанность, то, как она на тебя смотрит широко открытыми глазами. Ты хочешь манипулировать людьми, и поэтому тебе всегда казалось, что манипулируют тобой. А теперь ты нашла мягкую внушаемую девочку и тешишь свое самолюбие за ее счет. Ты крадешь ее жизнь, проживаешь ее вместо нее. И ты поплатишься за это, вот увидишь. Откажись от нее, пока не поздно.

Теперь мне кажется, что все они были правы. Возможно, я невольно спекулировала на ее невыветрившихся детских комплексах, чтобы она не посмела мечтать о чем-то большем, чем я. Хотя Лелька была очень и очень красива тою неброской мягкой красотой, привыкнув к которой, невозможно ее забыть, и я, не стесняясь, говорила ей об этом. Я не хотела причинить ей зла. И когда по весне Лелька вздыхала, украдкой оглядываясь на маленьких детей, я осторожно напоминала ей, что не держу ее. И она молча вздыхала опять.
Я же не думала о детях. Иногда мне казалось, что Лелька и есть мой ребенок, которого я буду воспитывать всю жизнь. А она говорила, что хотела бы родиться моей сестрой.

Лелька была тихая, скромная, но неожиданно бесстрашная.
Однажды в старом парке в глухой полдень нам преградили путь двое грязных обкуренных подростков. Один из них обошел нас и локтем обхватил Лельку за шею, наклонил вперед. Оба, видимо, не знали что им делать дальше. Если бы не Лелькино самообладание, неизвестно, на какую агрессию спровоцировал бы их наш испуг. Она несколько раз твердым голосом спокойно попросила отпустить ее. Очень вежливо. Когда это подействовало, спросила, что им нужно. Денег? Лелька достала кошелек, открыла и протянула одному из ребят. Тот машинально взял бумажку, смял в кулаке, вернул Лельке кошелек… «Да не бойтесь, девчонки!» – сказал другой. Мы молча пошли своей дорогой.

Мы всюду бывали вместе, мы стали похожи, как родные сестры. Иногда нарывались на издевательства. Лелька гордо не реагировала на это никак. Она вообще пыталась уверить себя, что мы приходим в мир не для удовольствий, а для испытаний, унижений, обид, и что за все надо платить. И мы платили: терпением, смирением и деньгами.
Лелька обожала аттракционы. Особенно колесо-обозрение. Она мечтала о таком большом колесе, с которого весь город был бы как на ладони. Весь наш замечательный город, по которому мы так любили гулять пешком. Весь город с его парками, прудами, водохранилищами, лодочными станциями, мостами, набережными, бульварами, новыми многоэтажками и старинными улочками частных домов. С его церквушками, цветочными базарами, старыми домами из мелкого кирпича с башенками наверху, маленькими книжными лавками с запахами восточных благовоний…
Мы гуляли иногда, пока не загудят ноги, а потом шли в наш любимый полуподвальчик неподалеку от моей улицы, пили мартини с соком сицилийского апельсина – и ко мне. В моем распоряжении была небольшая, но уютная комната в старой хрущовке на пятом этаже. Как в той песне:

Комната с видом на небо,
А в небе апрель…

Мы так любили небо! Мы знали его, как по карте. Знали, когда и куда вечером над двором пролетят вороны. Знали, когда начнется дождь.
Изредка разъезжались проведать домашних и заодно пополнить запас жизненных средств. Думается мне, кабы не эти средства, я давно бы уже рассорилась с матерью, которая вечно учила меня жить. Деньги ее жгли мне руки, но к хорошему так прочно привыкаешь.
Съезжались обратно в город дня через два. С дороги я всегда встречала Лельку на той самой остановке. Мы где-нибудь пили кофе – и снова водворялись в наше гнездышко под крышей, как называла его Лелька. К ней было нельзя, здесь она жила у старинной бабушкиной подруги: лишь с этим условием ее отпустили из родного города.

Я могла часами вышивать этнические блузки, плести из бисера всякую чушь. Мы тогда очень любила легкие украшения, бисерные, деревянные. А Лелька читала вслух. Иногда то, что писала сама, ведь она умела писать стихи и рисовала неплохо. По странной случайности в тот последний вечер Лелька забыла у меня свой дневник. Вот она, эта синяя общая тетрадь, испещренная почти до последнего листа ее мелким почерком. Теперь, когда нет Лельки, я считаю себя вправе читать ее дневник.
Иногда, думая о ней, я и сама в это не верю или испытываю ощущение, словно объелась земляники. Но несомненно одно: в моей жизни ни до, ни после Лельки не было любви и душевного родства.

Я не умела ждать, я всегда спешила, пытаясь уверить себя, что «вот оно пришло», и сама все разрушала, ибо играть в любовь тоже не могла. И пустота внутри становилась все шире, а ночная темнота – оглушительней. Где-то спустя год после потери Лельки я вновь пыталась мечтать, что встречу свою любовь – необыкновенного человека, с которым буду долго-долго встречаться до первого поцелуя. Но все происходит по тому же сценарию. Едва познакомившись с новым парнем, я скорее запоминаю цвет авто, в котором мы едем к нему домой, чем цвет его глаз. А мальчик, у которого мне случилось быть первой, смотрел на меня откровенно как на тренажер, запоминая движения на будущее.
Так прошло еще около двух лет. Теперь у меня своя квартира в другом районе. Я трачу все больше на косметику и белье – и все меньше на книги… Девчонки вышли замуж, у них теперь свои дела, свои семьи, и мне неловко даже часто им звонить. Но и у меня еще есть надежда. В конце концов, я умная, красивая и еще очень молодая.

***
Мистика какая-то. Наваждение. Или я начинаю сходить с ума… Но сегодня утром вместе со счетами за телефон я обнаружила в почтовом ящике письмо. На конверте, помятом и запачканном, Лелькиным почерком написан мой прежний адрес, и новый – чьей-то незнакомой рукой, видимо, квартирной хозяйки. Письмо искало меня долго, судя по печати – месяца два. Лелькин почерк. Но этого не может быть!

«Оля, я иногда вспоминаю тебя и думаю о тебе только хорошо. Но как тебе поведать о моей судьбе, если я больше не хочу ни видеть тебя, ни слышать.
В тот день, когда я приехала домой, в двух шагах от моей улицы встретила старого знакомого из параллельного класса. Его зовут Никита. Он жил в соседнем дворе. Мы зашли в кафе, разговорились. Оказалось, у нас очень много общего. Никита художник. Он предложил написать портрет меня обнаженной. На самом деле у Ника никогда не было обнаженной натурщицы. Да и девушки еще не было: он весь в творчестве. А я всегда нравилась ему, но он не решался подойти, думал, что я слишком серьезная!
Вот и все. Мы пошли к нему, и в прежнем своем доме я появилась через месяц – не раньше, чем стала его женой. Меня искали. Разумеется, я знала, что меня будут искать: от морга и до школьной подружки. Но мне нужно было бежать. Никто из вас не отпустил бы меня так просто в другую жизнь.
А сегодня мы узнали, что ждем ребенка. Прощай, Ольга! Будь счастлива.»

В глазах мутится, я едва дочитываю письмо до конца. Сердце колотится безбожно… «Ни видеть тебя, ни слышать…» Так пусть же и я не захочу ни видеть, ни слышать тебя, Лелька! Разве ты не погибла для меня в тот злополучный день, когда я потом не могла ни спать, ни есть. Нет, еще раз я посмотрю в твои глаза, еще один раз!
Здесь, над столом, на книжной полке среди всякой всячины есть Лелькина фотография. Где-то здесь… Рука, шарящая вслепую, задевает коробку с бисером, и она падает на пол.
Бисер, разобранный по ячейкам, по цветам, сыплется радужной крупой, сыплется и сыплется, и продолжает сыпаться… Крупный, мелкий… Белый, зеленый, красный… Матовый и блестящий… Синий, голубой, черный… Лелькины глаза… Рву на мелкие кусочки. Бежевый, оранжевый, серый… Сплошным слоем покрывает пол. Я беру его пригоршнями, мне смешно, и он сыплется сквозь пальцы… Розовый, сиреневый, желтый… Каждый охотник желает знать… Жизнь – сквозь пальцы… Сыплется, погребая мою тоску.
Мне смешно. Вот он, Лелькин дневник. А на последней странице появилась свежая запись: «Прощай, Ольга!»

Сыплется сквозь пальцы…


2009г.
Категория: Мои статьи | Добавил: shtal (11.06.2011)
Просмотров: 549 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Меню сайта
Кто здесь?
Мои статьи [1]
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
и
Наши друзья
Краматорская правда Игорь Харитонов - авторский сайт
Статистика
ОПРОС
Оцените мой сайт
Всего ответов: 27
Поиск
Copyright MyCorp © 2020
Создать бесплатный сайт с uCoz